главная  цены-каталог  техническая поддержка  моральная поддержка
     
  Андрей Платонов

АНДРЕЙ ПЛАТОНОВ

Ага, а говоришь, мертвый минерал: это энергетик, тайная живность!…

    Возможно, что некоторая часть нашей публики будет приятно удивлена, узнав, что великий (без преувеличения) советский (с некоторым преувеличением) пи- сатель Андрей Платонов был по профессии… электриком. Причем, не просто значился, как, скажем, писатель Чехов - врачом или поэт Пушкин - титулярным советником. Нет! Не только значился, но вдохновенно действовал по прямому своему инженерному назначению: строил электростанции и плотины, писал труды по электро- технике. Художественной литературе Платонов уделял свободное от основной работы время. Однако не толь- ко не тяготился своим положением трудящегося писа- теля, но, напротив, искренне считал его преиму- щественным перед большинством собратьев по перу. "Кто же опишет работу дизеля, как песню?!".

    Но вот загадка: кажется, что воодушевленный революционно-преобразующей работой динамо-машин, электростанций, паровозов и трудящихся масс, Платонов готов сказать "за здравие",.. а начинает говорить - выходит "за упокой". Да за какой упокой! Вселенский! - строили котлован под фундамент нового здания, а получилась могила… (см. роман "Котлован")

Да еще это величавое "косноязычие", этот скорбный, насмешливый, юродствующий язык народного философа, вечно обращенного мыслями в глубину человеческой души, - все это плохо служит идеям большевизма.

 

    В общем, литература его по-настоящему могла быть оценена только просвещенными потомками.

    А о том, какую оценку литературному наследию Платонова дают некоторые наши выдающиеся современники, говорит эта выдержка из записок югославского литературоведа Миливое Иовановича "Гений у развилки дороги" ("Русская мысль", Париж, январь 2001):

    "В докладе на Нобелевском симпозиуме в Шведской академии (1991) Бродский назвал Платонова (наряду с Прустом, Кафкой, Музилем, Фолкнером и Беккетом) одним из самых замечательных писателей уходящего века. Подобную оценку они, по его мнению, заслужили несколькими общими чертами: они были "одиночками, своеобычными, часто до эксцентричности"; <...> их искусство начиналось там, где умирали логика, сюжеты и система композиции прошлого; у них в итоге стиль преобладал над сюжетом, язык же - над повествованием, что позволяет назвать их также "величайшими поэтами столетия".

    Солженицын выразил свое восхищение Платоновым гораздо проще, но не менее убедительно: если бы ему пришлось отправиться в дальнее путешествие с одной-единственной книгой, то этой книгой был бы "Котлован".

    Таким образом, Бродский и Солженицын как бы закончили линию восхваления Платонова, начатую еще во второй половине 30-х годов, когда Хемингуэй, прочитав платоновский рассказ "Третий сын", заявил, что "готов учиться у Платонова".


 
   
   
     
 

Страница записной книжки Андрея Платонова. 1934

 

О ПОТУХШЕЙ ЛАМПЕ ИЛЬИЧА

1

     Моя фамилия Дерьменко. Идет она от барского самоуправства; будто бы предки мои в давнее время с голоду ели однажды барские тухлые харчи - дерьмо, оттуда и пошло Дерьменко.

     Наше село Рогачевка от города шестьдесят верст; расположение имеет вкось по реке Тамлыку, что втекает в другую речку Усмань.

     По преданию говорят, что Тамлык, иначе сказать Тимурлык, по-татарски значит маленький сын Тимура. А Тимур, как исторически известно, был предводитель татар, кои в старые времена здесь скакали по степям и пользовались их сладкими травами для своих коней. А Усмань у татар значит красавица. И вот будто бы Тимур влюбился раз в степную красавицу гречанского роду, родил от нее сына Тимурлыка и ускакал бить балканцев. Гречанка от горя иссохла и умерла вместе с сыном-ребенком; вернувшийся Тимур так затосковал по своей скончавшейся любимой семье, что велел войску своему и пленным горстями насыпать два памятных кургана, а сам Тимур носил и сыпал землю мечом.

     И до сей поры у нас есть два жутких холма - один побольше, другой поменьше.

     Уже давно стерлась тоска в сердце Тимура, а курганы все стоят, и их не стерли ни ветер, ни вода.

 
 
 

4/18

 
     
  Рисунок А.П. Платонова (карандаш). 1940-е гг.

     Вот что значит сердце человека!

     Когда я гляжу на эти курганы, у меня начинается тоска, - и я чувствую в себе добросовестность.

     Вот на этом знаменитом месте стоит наша

Рогачевка - небогатое село.

     От помещика Снегирева остался у нас сад в пятнадцать десятин - хороший сад, и дерева не старые. А как стало им пользоваться общество, вижу - гибнет сад: ни оконки, ни обмазки, никакого хозяйственного ухажерства, - плод еще зеленый, а уж ребятишки все вдрызг обломали, оборвали и поносом изошли.

     А зимой зайцы кору лущат, - еще год, другой - и усохнет сад и пропадут чудеса его плодородия.

     Думал я сильно, за всех, и враз схватила меня догадка:

     - Надобно крепкую, мудрую артель - и взять у общества сад. А мужики подходящие есть.

     И еще было у меня мечтание - построить у нас на Рогачевке электростанцию, и чтобы при ней была мельница с просорушкой и обойкой.

     Это было бы очень способно для крестьян. У нас стоят семь ветрянок - все у кулаков; берут по четыре фунта с пуда, да еще когда ветер, а в летнее

 

время ветры жидкие, - иной раз с голоду насидишься, хоть и есть зерно, Да и электрический свет даст селу интересное увлечение. Сам я

проходил в красноармейцах курсы электротехники сильных токов, а брат мой тоже любитель этих делов и знаток своему разуму. А до службы в войске я пять лет трубил линейным монтером на городской электрической станции, оттуда у меня и пошел интерес ко всяким механизмам и таинственности, с той же поры скучно мне на деревне и напрасной кажется бедность ее.

     Собрал я артель, вышел на сходе и говорю мужикам:

      - От барского сада нету нам прибытка, кроме как ребятишки по картузу зелени нарвут. А сад ведь, граждане, гибнет - то ведомо всем. Отдайте нам сад, - говорю. - Только пять лет мы вам ничего платить не будем, а зато сад приведем в показательный порядок и электрическую станцию вам построим с линией вводами на сто дворов, а дальше сами тя ните (я уже подсчитал про себя, сколько даст сад и сколько стоит станция).

     При станции же оборудуем мельницу с камнем на девять четвертей, просорушку и обойку для пеклеванной муки. И все это добро передадим, кому общество укажет, а лучше кредитному товариществу - на правильное пользование. А по изжитии пяти годов и сад вам в целости представим, либо аренду будем должее держать, - это, - говорю, - как вам угодно будет.

     А меня влекла не только полезность дела и свое пропитание, но и интерес к жизни - советское строительство. Тут пошел гам и обсуждение

 
 

5/18

 

6/18

 
     
 

предложения.

     - Брось, - говорят, - Ефимыч, не твоего ума это дело. Погорим от твоего электричества,..

     - Фролка, а каково твое обеспечение, где залоги возьмешь? Аль обчество дуриком отдаст тебе сад?

     - Набрался газу в городе, умней всех стал!..

     - Не трожь напрасно: Фрол - городской парень, он и ране был по разуму ходовитый...

     - Жрал сто лет дерьмо, на яблошные харчи хочешь...

      - Знаем мы этих изобретателев - землю липистричеством мазать хотят, дожжу пущать...

     - Оно любопытно, только ни хрена не выйдет: тут иностранец нужон...

     Вышел здесь председатель сельсовета, мужик здравый и в зрелых летах:
     - Тиш-ша! Пулеметы, гуси-лебеди! Девки, брось зерна грызть! Кузьма, отставь от себя брехню и агитацию... Граждане, садом нам не владать все едино, не к рукам он нам, а Фролка на глазах будет, - ежели што, враз водворим на его усадебное место.. Рыска я не вижу, а посулы Фролкины - не обида...

     Обломались к вечеру мужики - сдали нашей артели сад на пять лет. Все буквально в протоколе отметили, и расписались мы всей артелью казенным почерком с фигурами. Один из артели нашей, Прошка Кузнецов, сумел лебедя вывести. Даже председатель сельсовета, который видел сзади, как Прошка старался, сказал ему:

     - Да будет тебе, Прокофий, мудрить на официальной бумаге, ты не шуточное дело делаешь и собрание задерживаешь...

 

2

     Осенью было дело. Грузно нам пришлось зимовать: харчей мало, артельщики - люди без избытку, одежи нет, тот же Прошка зимой и летом ходил в железных калошах, которые сам сделал, - в холодное время у него, говорят, пот на ногах мерз. Однако с весны до самых плодов не посидели - суетливое дело сад.

     Прошла завязь, а потом плод, еще хуже стало - лезет вся ночь не очнешься. Да ведь не ребятишки донимали: сурьезные мужики ломились за яблоком.

     Захватишь и говоришь:

     - Да ты бы попросил, Фома, я бы тебе дарма насыпал.

      - Да я и не лез, - говорит, - я бадик сломить зашел. Нужон твой сад, хозяин нашелся! Выгоним скоро обратно: обчество говорит, урожай хорош,- Фролку долой с нашего имущества!

     А раз захватили милиционера и секретаря Совета с двумя битыми мешками: что тут делать будешь? Хотел я усовестить - куда тебе!

     - Мы,- говорят, - не себе, а детдому.

     - Так чего же, - спрашиваю, нам сперва не заявили, предписания не дали - ведь мы организация.

     - Молчи, - отвечают, - мы знаем, что делаем, не суйся в административные мероприятия!

     Тогда Прошка (который и захватил их), слова не говоря, хрясь ладонью милиционеру в ухо, ляп железной калошей секретарю в спину. И так и далее. Однако дело это прошло молчком: вреда эти

 
 

7/18

 

8/18

 
     
 

власти нам впоследствии не сделали.

     Подговорились мы с одним городским армянином сбывать ему фрукт, и стали водиться у нас деньги.

     Вышел сезон - подсчитали, свели в срезек баланец, ан три тысячи с лишком чистого дохода. И хлебом мы запаслись на целый год, и прикупились кое-чем для себя и для сада, а три тысячи остатку. Сильный был фрукт, да еще червь попортил.



     Надобно договор до дела доводить. Поехали мы с братом и Прошкой в город - двигатель покупать. Походили, поспросили, - дорого.

     - Зато машины, - говорят, - на букву ять.

     - Нет, - отвечаем, - дорого. И при чем тут твоя царская буква?

     - Букву не лай, - говорит сиделец, - она довоенного качества!

     Наконец довел нас до дела один гражданин из Дома крестьянина. Пришли мы с ним к одному частнику: видим мельница на дворе стучит. Входим - идет шведская машина. Отсечка - мягкость и чистота, газ - без дыма, тянет восьмерики плавно, бесшумно, шутя, вся блестит и влечет, как кровная лошадь. Танец, а не работа, шут ее дери! Я понимаю это, я сам электромеханик. Ну и торговались.

     Сошлись на трех с половиной тысячах. Ведь машина сорок, да причиндалу сколько. А денег у нас три тысячи двести. Поговорили с хозяином - сoгласился обождать триста рублей.

     Тогда мы вошли во владение машиной и мельницей, пошли в сельскохозяйственный банк и

 

заложили все благоприобретеное за две с половиной тысячи. На эти деньги мы окончательно расплатились за двигатель и купили в тресте: динамо, и два маленьких электромотора для молотьбы, приборы, щиты, провода, лампы и прочее. И начали мы возить имущество в Рогачевку.

     Сопровождал Прошка - ездил и ужасал встречных мужиков.

     - Прокоп Палыч, нюжели ж взаправду светить и молотить будет?.. А я так думаю, не двинется оно - все же мертвый минерал...

     - А ты пойди - тронь, - отвечал Прошка, показывая на какой-нибудь изолятор на возу.

     - Тронь, Матвей, пальцем! Да бойся - тебе приятно станет...

     - Да ну тебя к шуту - изувечит еще...

     - Ага, а говоришь, мертвый минерал: это энергетик, тайная живность...

     Кредитное товарищество дало нам амбар под станцию - туда и свезли все. Начали мы орудовать с братом и Прошкой: привезли цемент и начали класть фундаменты под двигатель динамо.

     Утром поедим в саду печеных яблок с молоком - и до вечера на электростроительство. От народу в амбаре работать было нельзя: каждый указывает и советует, но и помогали.

     Собрался раз в кредитном сход о налоге, исчерпали повестку дня, я вышел и говорю:

     - Трудно, граждане, втроем станцию - завет Ильича - строить. Нужна ваша помощь. Свезите из лесничества столбы, ошкурите их и вкопайте вдоль, как мы укажем. Затем я полагаю, что бесплатно следует провести электричество только безлошадным и неимущим, по списку комитета

 
 

9/18

 

10/18

 
     
 

взаимопомощи, а остальным по десять рублей с хаты.

     Мне говорят:

     - Правильно, Фрол Ефимыч, - устроим! Видим твои старания, от забот борода облупилась!.. Тогда дело

пошло спорее: мы с братом установку делаем, а мужики под руководительством Прошки столбы вкапывают, линию тянут и вводы в хаты втыкают по особому списку, а богатых проходят мимо: если хочешь свету-силы, вноси десять рублей.

     Прошка стоит на столбу и верховодит:

     - Кузька, глянь, как столб твой стоит, - переставь вкрутую, это тебе на бадик!

     - Егорка, давай голую магистраль, сними валенки, чего ноги паришь!

     - Петруха, неси харчей из дома, скажи: Прошка требует.

     - Эх вы, жлоборатория, да разве так тянут провод - это вожжи, где же тут напряжение пойдет? Его ветер сдует. Тяни втугачку, сопля, жми до пупка - технически трудись!

     Вечером мужики наблюдают:

     - До чего ж ходовит Прошка - огнем горит: глянь, с версту уже протянули. Ты скажи, и не обидчив! И сам смеется - и все ребята грохочут...

     Когда у Прошки затекали руки и ноги, он слезал со столба и выплясывал из себя тут же всю усталость. Тогда все бросали работу и сбегались к нему. Прошка, поплясав и поорав, сразу смолкал по уставлялся своими белыми глазами на толпу:

     - По местам, электромеханики, аль инженера не видали?

     Довольные электромеханики расходились на работу.

 

     По вечерам мы задумчиво отдыхали. Машины уже собраны и блестят, по соломенному селу ходит влажный осенний ветер, а Прокофий греет ужин.




     Наконец настал день 5 ноября. Мы сделали деревянную звезду с лампами, через улицу протянули гирляндой тридцать ламп, а самая улица освещалась десятью фонарями на версту.

     Кроме того, на площади против станции поставили две молотилки с электромоторами и подвезли хлеба к ним.

     Ночью втихомолку мы попробовали станцию: впрягли в двигатель все - и динамо, и постав, и рушку, и обойку. Двигатель пошел мерно и без натуги. Улица засияла огнями, везда и разноцветных - фонарях светила с крыши дома кредитного товарищества на десять верст через село в степь, в ста хатах тоже загорелись лампы, - мужики в смятенье проснулись, заплакали дети, бабы их начали кутать и выносить на улицу, в ту осеннюю ночь на улице тоже горел электрический свет.

     По селу началась горячка. Народ бежал к станции, радуясь и тревожась, угрожая и удивляясь. Всех охватило смутное чувство, и сон в селе пропал.

     А предприятие наше было на полном ходу и жутко гудело таинственной силой.

     Прошка стоял у распределительного щита и следил за приборами, мы с братом мотались от

 
 

11/18

 

12/18

 
     
 

двигателя к мельнице, от мельницы к молотилкам, устраняя неполадки, слушая ход и дыхание механизмов.

     Над селом плыло великое зарево, за околицей

гремели чьи-то убегающие телеги по заквоклой обмерзшей земле.

     Был третий час ночи.

     Тогда я крикнул человеку на щит:

     - Прокофий, запри нефть, включай реостат, вырубай село, кредитное и улицу!

     И Прошка ответил:

     - Есть, механик, - вырубай ток!

     Свет погас всюду, и сразу все ослепли от вновь нагрянувшей страшной ночи. Полуодетый народ стоял в полном молчании: он ошалел и поник.

     - Прокофий, переведи ремень на холостой шкив, пусти двигатель, затем прекрати нефть, открой все краны и продуй машину!

     - Есть, продуй машину! - ответил Прошка.

     Он, должно быть, матросом был: очень уж ловок и тактичен. Машина пошла ходко, а затем засвистела дикими голосами во все открытые отверстия.

     - Прокофий, заулючь установку, конец работе.

3

     - Есть, заулючь механизмы, работу прекратить!

     Стало торжественно, и мы пошли к себе в сад отдыхать. Но мы не уснули, а разволновались и просидели до света в разговорах по механике.

     Наступил день открытия станции. Наладить праздник взялась сельская ячейка большевиков. К тому же открытие совпало с днем Октябрьской

 

революции.

     Наше дело малое: мы вновь проверили машины.

     Ячейка вела дело лихо: разослала всем соседним селам и городу особое трогательное приглашение.

     Было сухо - народу съехалось, как на обношение мощей в старое время. Приехала вся большая власть и простые крестьяне.

     В зале кредитного товарищества назначено было торжественное заседание. Прошка ввернул туда пять ламп по шестьсот свечей, чтобы свет бил до слепоты.

     Уже завечерело, мы стоим на станции наготове и греем двигатель паяльной лампой. Вдруг приходит за мной товарищ Кирсанов.

     - Пожалуйте, - говорит, - Фрол Ефимыч, в залу.

     - Сейчас, - говорю, а сам задержался.

     - Прокофий, - обращаюсь, - Семен (это мой брат), глядите, ежели што - стыд и срам: кувалдой запущу!

     Я скоро вернусь. Пускай машину - вруби одно кредитное, я выключатель там выключил, - как увидишь нагрузку на амперметре - глаз не своди! - так моментально включай все и пускай на полный ход предприятие целиком. Ты, Семен, следи за молотилками, мельницей и всем прочим, поставь падежных мужиков.

     Прихожу в зал кредитного: чувствуется торжественность, тишина, а народу, как ржи в мешке.

     За красным столом - власть и два наших мужика, а сбоку оркестр.

     Прохожу сквозь ущелье стульев и иду прямо в президиум: мне машет оттуда предцика. Сажусь.

 
 

13/18

 

14/18

 
     
 

Начинается вечер его речью. На столе горит пока что керосиновая лампа - для пущего противоречия!

     Умно говорил предцика:

     - Лампа Ильича сейчас, - говорит, - вспыхнет и будет светить советскому селу века, как вечная память о великом вожде. Мотор, - говорит, - есть смычка города с деревней: чем больше металла в деревне, тем больше в ней социализма. Наконец, - указывает на меня, - строитель электрификации Фрол Ефимыч, есть тоже смычка: глядите, он родился крестьянином, работал в городе и принес оттуда в вашу деревню новую волю и новое знание... Объявляю Рогачевскую сельскую электрическую станцию имени Ильича открытой!

     Я еле успел подбежать к выключателю и дал свет. Свет упал в темную залу, как ливень: три тысячи свечей пожертвовал сюда Прошка. Все зажмурились и нагнулись - как будто лилась горячая вода.

     Оркестр заиграл "Интернационал", все встали и закричали что попало. Я подошел к окну.

     Пятиконечная звезда, уличные фонари, лента через дорогу, хаты - все сияло.

     Народ бросился глядеть наружу.

     Дальше говорил предсельсовета, потом секретарь укома, а затем вышел преседатель нашего кредитного товарищества:

     - Товарищи! Что мы здесь обнаружили? Мы обнаружили лампу так называемого Ильича, т. е. обожаемого товарища Ленина. Он, как известно здесь всем, учил, что керосиновая лампа зажигает пожары, делает духоту в избе и вредит здоровью, а нам нужна физкультура... Что мы видим? Мы видим лампу Ильича, но не видим тут дорогого Ильича, не

 

видим великого мудреца, который повел на вечную смычку двух апогеев революции - рабочего и крестьянина... И я говорю: смерть империализму и интервенции, смерть всякому псу, какой посмеет переступить наши великие рубежи... Пусть явится в эту залу Чемберлен, либо Лой-Жорж, он увидит, что значит завет Ильича, и он зарыдает от своего хамства... И я говорю: помни завет вечного Ленина, носи его умное лицо в своем несчастном сердце...

     Тут председатель кредитного заплакал, сел и вынул кисет. Еще говорил, всем на удивление, наш мужик, Федор Фадеев:

     - Граждане, сказано в писании: вначале было слово. А кто его слыхал, и еще чуднее, кто его сказал? Нет, граждане, сначала был свет, потому что терлись друг о друга куски голой земли и высекалось пламя... Граждане, ведь мы слышали сейчас задушевные слова наших вождей и видим, что действительно электричество есть чистота и доброе дело...

     Поговорив еще с час, Федор сбился и сел, и весь вечер не мог очнуться от своей речи.

     Остальную ночь я пробыл на станции. На дворе в драку молотили хлеб и дивились маленькой напористой машине - электромотору.

     Всю ночь зарево пропускало над собой тучи, и темная долина Тамлыка была впервые освещена от сотворения мира.

 
 

15/18

 

16/18

 
     
 

4

     Так прошел счастливый год. Станция везла уже не сто, а триста дворов. Мельница не управлялась молоть хлеб, и кооперация, которая владела всем предприятием, здорово наживалась. Ветряки заглохли - весь помол отобрала мельница на станции: она брала дешевле, от налогов была свободна и работала без задержки, а кооперативный приказчик был обходительный человек и приучил мужиков.

     А мне не раз уже говорил председатель кредитного, что мельники с ветряков собираются сжечь станцию, но я думал, что они не посмеют.

     В сельсовете подсчитали, что одна наша мельница, не считая пользы от освещения, молотьбы, рушки и обойки, сберегла мужикам за год шесть тысяч пудов хлеба - это то, что мужик переплатил бы мельникам-кулакам, если бы не было нашем мельницы. Да еще заработок весь пошел не кулаку, а кооперации, - это тоже прибыток.

     Оказывается, действительно в правление кредитного приходили два сельских мужика и говорили, что один мельник, владелец самого большого ветряка, подвыпивши, обещал сжечь все паровое заведение в августе - перед обработкой нового урожая. Я посоветовал кредитному застраховать предприятие, повесить в нем огнетушители и нанять ночного сторожа, а на кулака донести власти. Не знаю, сделало ли это кредитное товарищество.

     Только раз, когда я спал - дело было в августе,

 

работы в саду много, за день уморишься здорово, - будит меня Прошка:

     - Ефимыч, вставай, в Рогачевке полыхает что-то свечой, должно станция, хаты так не горят - это нефть...

     От сада до села была верста. Добежали мы до станции, видим - уже нет постройки, все машины в огне и по двигателю зелеными струями текут расплавленные медные части.

     Теперь стоит в Рогачевке линия, висят фонари на улицах, а лампочки в хатах засижены мухами до потускнения стекла.

     Прошка ездит на тракторе, а я думаю опять уйти в город и поступить там на электростанцию линейным монтажистом.

     Брат осел в деревне окончательно и разводит кур плимутроков. Хотя на что нужны куры кровному электромеханику?


 
 

17/18

 

18/18


 
Rambler's Top100